Гораздо чаще использовался механизм индивидуальных жалоб другого инструмента – Международного пакта о гражданских и политических правах. Важные с точки зрения стандартов культурного разнообразия нормы содержатся в ст.2 и 26 Пакта – о запрете дискриминации, а также в ст.27 – это первая норма системы ООН о правах меньшинств. Одновременно с самим Пактом был открыт для подписания и дополнительный протокол к нему, который предусматривал право подавать индивидуальные жалобы на нарушение Пакта. Сегодня протокол ратифицировали 117 государств – из 173 ратифицировавших сам Пакт. Жалобы рассматривает специальный экспертный орган – Комитет по правам человека. Заключения комитета (views) носят рекомендательный характер. Однако, если комитет констатирует нарушение Пакта, государство обязано дать аргументированный ответ.

Поначалу большая часть жалоб была связана с деколонизацией и правами коренных народов. Например, финские саамы жаловались на планы правительства по добыче полезных ископаемых, которые разрушают традиционный образ жизни саамов, связанный с оленеводством. Похожие жалобы подавали коренные жители против Канады, Новой Зеландии, Швеции. Важным прецедентом стало дело Lovelace v Canada (1977), которое анализировало критерии принадлежности индивида к коренному народу.

Со временем спектр жалоб, связанных с дискриминацией и правами меньшинств, существенно расширился. Так, в деле Hudoyberganova v Uzbekistan (2000) комитет рассмотрел запрет на ношение мусульманского головного платка в университете. Несколько дел касалось гарантированного Пактом права на использование переводчика в суде (Guesdon v France 1986, Shukuru Juma v Australia 2001, Zeynalov v Estonia 2011 и др.). Комитет решил, что эта норма Пакта не гарантирует права использовать в суде язык по своему выбору – перевод нужно обеспечить только в случае, когда подсудимый не владеет языком судопроизводства в достаточной степени.

Важное решение, которое закрепило право публично использовать язык меньшинства – по делу Ballantyne, Davidson, McIntyre v Canada (1989). В деле Waldman v Canada (1996) комитет решил, что если государство субсидирует частные школы, то эти субсидии должны быть доступны для всех школ, соответствующих стандартам образования, без какой-либо дискриминации. Особое место занимает дело Diergaardt v Namibia (1997) – единственное, в котором комитет решил, что отказ чиновников использовать в официальном общении язык меньшинства является нарушением Пакта. Правда, это касается конкретной ситуации с бурским языком в Намибии, это заключение нельзя обобщать и применять к ситуациям других государств. В деле Ignatane v Latvia (1999) комитет заключил, что исключение кандидата из предвыборного списка из-за якобы недостаточного владения официальным языком нарушает право избирать и быть избранным. В деле Raihman v Latvia (2007) было признано, что требование преобразования личных имён в соответствии с правилами грамматики латышского языка нарушает право на личную и семейную жизнь.

Впрочем, иногда Суд признавал ограничения для организаций меньшинств обоснованными. Так, в Gorzelik v Poland (2004) суд признал обоснованным отказ в регистрации силезского НПО – ограничение было направлено против злоупотреблений нормами избирательного закона. Однако Суд подтвердил право каждого определять свою этническую идентичность в деле Ciubotaru v Moldova (2010).

Языковые права. ЕСПЧ считает, что государства имеют право определять языковой режим. Конвенция содержит лишь две нормы, гарантирующие право использовать свой язык: быть информированным на языке, который человек понимает, о причинах задержания и уголовном обвинении, а также право подсудимого на перевод в уголовном процессе, если он не владеет языком судопроизводства. Первое дело о переводе в суде – Isop v Austria (1962), жалоба была отвергнута, т.к. заявитель свободно владел немецким. Той же логики ЕСПЧ придерживался при рассмотрении других подобных жалоб – норма применима только в тех случаях, когда обвиняемый не понимает язык судопроизводства, и не нашёл нарушений в делах Kamasinski v Austria (1989), Hermi v Italy (2006), Sąman v Turkey (2011) и др. Впрочем, в деле Vizgirda v Slovenia (2018) ЕСПЧ заключил, что перевод на русский язык подсудимому-литовцу не обеспечил ему право на защиту, и констатировал нарушение ст.6 Конвенции.

Использование языков в выборных органах. В деле Birk-Levy v France (2010) Суд подтвердил, что запрет выступать на таитянском языке в парламенте Таити – заморской территории Франции – не нарушает Конвенцию. В деле Mathieu-Mohin and Clerfayt v Belgium (1987) и других Суд подтвердил: государство может требовать, чтобы депутаты принесли присягу на официальном языке. ЕСПЧ не счёл нарушением и отказ зарегистрировать список кандидатов на языках меньшинств (Fryske Nasjonale Partij v Netherlands, 1985, Andecha Astur v Spain, 1997).

Иной была позиция Суда относительно использования языков в ходе выборов. В деле Podkolzina v Latvia (2002) суд признал нарушением исключение кандидата из списка из-за якобы недостаточного владения официальным языком. В делах Şükran Aydin v Turkey (2013) и Mestan v Bulgaria (2023) суд счёл не соответствующим Конвенции запрет использовать язык меньшинства в предвыборной кампании.
Ещё более решительно Суд защищал языковые права в контексте свободы слова, в том числе в прессе. Суд последовательно защищает право свободно использовать языки в частной и публичной (но не официальной) коммуникации (Oberschlick v Austria, 1991, Döner v. Turkey, 2017, Şener v Turkey, 2000 и др.).

Для оценки дискриминации в образовании ключевым стало дело D.H. v Czech Republic (2007), где ЕСПЧ счёл дискриминационной практику создания отдельных школ с более низким стандартом образования для ромских детей. Подобную практику сегрегации ромов в публичном образовании Суд признал нарушением и в делах Sampanis v Greece (2008), Oršuš v Croatia (2010), Szolcsán v Hungary (2023) и др.
Что же касается использования языков меньшинств в образовании, Суд последовательно исходит из того, что Конвенция не гарантирует права получать образование на определённом языке по желанию родителей. Впервые Суд заявил это в Belgian Linguistic case (1968) по жалобе родителей-франкофонов на обязательное посещение школ на голландском языке. В деле Cyprus v Turkey (2001) Суд решил, что ликвидация средних школ с греческим языком обучения на территории непризнанной Турецкой Республики Северного Кипра является нарушением права на образование. Но греческий – официальный язык, а не язык меньшинства. В деле Catan v Moldova and Russia (2012) Суд также признал нарушением запрет обучения на молдавском языке, использующем латинский алфавит, на территории Приднестровья – тут речь тоже идёт об ограничениях на использование официального языка. В деле Adam v Romania (2021) Суд рассмотрел жалобу выпускников венгерских школ в Румынии – они должны сдавать дополнительные экзамены по венгерскому языку. Суд решил, что, т.к. выбор обучения на венгерском добровольный, такая практика не является дискриминацией. Следуя логике Бельгийского языкового дела, Суд не счёл нарушением Конвенции ликвидацию образования на русском языке в Латвии и подтвердил право государства выбирать язык образования (Valiullina v Latvia, 2023). Более того, в деле Dzibuti v Latvia (2023) Суд признал соответствующим конвенции и запрет на обучение на языках меньшинств и в частных школах. Это решение критиковали многих эксперты, так как оно существенно расширяет право государства вмешиваться в использование языка в частной сфере – которую Суд ранее последовательно защищал.

Итак, в целом ЕСПЧ довольно консервативно интерпретирует языковые права, и динамика решений в этой области отражает общие тенденции снижения стандартов защиты культурного разнообразия.

На деле идеал культурно однородной нации оказывается мифом. Нацию объединяют другие факторы. Например, бельгийская нация состоит из этнически и лингвистически различающихся фламандцев, валлонов и многочисленных групп иммигрантов с разным расовым и религиозным наследием. У.Коннор заключил, что менее 10% государств можно условно считать этнически гомогенными, и разнообразие только возрастает.

Существует масса определений этнокультурных и этнополитических сообществ. Любой может предложить своё: что такое этнос, народность, народ, нация, когда и как “народ“ получает право на “собственную“ государственность… Нередко эти теории очень увлекательны (например, теория “пассионарности“ Льва Гумилёва). Это дискуссии о том, как должен был бы быть устроен наш мир. Ни к международным стандартам, ни к существующим границам они не имеют никакого отношения. Почему тот или иной “народ“ обладает “собственным“ государством и, соответственно, стал “нацией“, а другой, гораздо более многочисленный, нет? Так исторически сложилось, категории справедливости тут неприменимы. Юрген Хабермас пишет: “обращение к нации и ее историческим корням маскирует случайный характер государственных границ“.

Теории национализма. Примордиализм (от primordial — исконный) рассматривает этносы как нечто вроде биологических популяций, как природные образования, которые являются главными субъектами исторического развития. А этничность – принадлежность к какому-то этносу – объективная, генетически заданная характеристика индивида. Для такого этноцентризма характерна антропоморфность: этносы рассматриваются как некие сверх-индивиды, обладающие человеческими качествами – наивностью или хитростью, бескорыстием или корыстолюбием, агрессивностью или миролюбием…

Альтернатива примордиализму – социально-конструктивистский подход. С этой точки зрения нации возникают в процессе нациостроительства, успех которого зависит от экономических и политических условий. Другими словами, нация как культурно-политическая общность не “созревает“ естественным путём, а формируется в процессе социального взаимодействия. А этничность не задана генетически, а формируется в процессе социализации, взаимодействия с другими.

С практической точки зрения национализм имеет исключительно высокий мобилизационный потенциал, способен почти мгновенно превратить мирных людей в бойцов, готовых проливать свою и чужую кровь ради блага своей нации. Основа успешной мобилизации – деление на ”своих” и ”чужих”. Потребность в принадлежности к группе – важная часть человеческой природы. Национализм предлагает решение, основанное на эмоциях и страхах, а не на рациональном выборе, поэтому тут не работают логика и аргументы. Второй этап – возложение на ”чужих” ответственности за трудности: “они” забирают то, что принадлежит ”нам”. Национализм переводит требование справедливости распределения ресурсов в область политической власти. Отсюда третий этап – ”мы” имеем право! (священное, богом данное и т.п.)

Есть два типа национализма с точки зрения критериев принадлежности индивида к группе. Первый – расистский: по крови, по происхождению. Пример – Нюрнбергские законы в нацистской Германии. Сейчас такой откровенный расизм – редкость. Более популярен “открытый национализм“, допускающий расширение группы за счёт ассимиляции. Идентичность человека – вопрос выбора, который зависит от многих обстоятельств. Международные стандарты запрещают насильственную ассимиляцию, однако добровольная ассимиляция – личный выбора индивида. Политика поощрения ассимиляции, не основанная на принуждении, не противоречит стандартам. Хотя границу между принудительной и добровольной ассимиляцией нелегко провести.

Русскоязычный националистический дискурс имеет свою специфику. В советский период ”буржуазный национализм” безоговорочно осуждался. Тем не менее, именно в СССР была наиболее последовательно реализована этноцентристская концепция государственного устройства, создана многоуровневая этно-территориальная иерархия. Одним группам был дарован статус наций – и формально суверенные союзные республики. Другие были удостоены лишь автономных республик или областей. Решения о создании и ликвидации ”национально-территориальных” единиц произвольно принимались партийной номенклатурой.
Концепция ”национальности”- пресловутая “пятая графа“ в паспорте, тоже полностью соответствовала воззрениям этноцентризма: этническая принадлежность считалась ”физической” характеристикой человека, в соответствии с расистской разновидностью национализма. ”Национальность” 1) обязательно должна быть, 2) только одна, 3) передаётся по крови (в случае смешанных браков можно выбрать национальность отца или матери). Советское руководство тщательно следило за ”национальным балансом”. Состав органов власти – Советов всех уровней формировался с учётом этнического состава. Существовали неписаные правила, так, первым секретарём ЦК компартии обязательно должен был быть человек ”коренной” национальности, а вторым – русский. Национальность служила и критерием лояльности. Репрессиям и депортациям подвергались целые народы– крымские татары, чеченцы, карачаевцы и др. Люди ”сомнительной” национальности сталкивались с проблемами в профессиональной карьере, при поступлении в вузы и т.п.

“Язык страны“ – ещё одно клише, требующее уточнения: это официальный язык государства, язык большинства жителей, оптимальный язык коммуникации (lingua franca) и т.п.? Является ли язык “собственностью” государства? Может ли владение официальным языком быть условием для получения неких прав или благ? Следует различать языковую компетентность – и язык как важный элемент культурной идентичности.

“Государствообразующая нация“ – специфический русскоязычный псевдонаучный термин, наследство советской “теории национального вопроса“. Он тесно связан с другим “пост-советским“ понятием – “национальность“, атрибутом расистской разновидности национализма (см. выпуск 15). В международном академическом и правовом дискурсе эти понятия не используются, их даже трудно адекватно перевести на английский язык. С этими концепциями связан и термин “разделённые народы“, который нередко используется для обоснования и оправдания насилия и агрессии.

Термин “коренные народы“, напротив, имеет точное определение – в соответствии с конвенцией ООН. Однако он очень часто используется в политической риторике расширительно – применительно ко всем группам, жившим на некой территории в течение длительного времени и потому “имеющим исторические права“ на неё.

Нередко приходится слышать апелляции к неким “правам большинства“. Такого понятия просто нет – при демократии права большинства защищает арифметика.

Множество недоразумений связано с определением меньшинства. Например, что этническое меньшинство – это такое у которого нет своего государства, а национальное – у которого такое государство есть. Никакого отношения к международно-правовым стандартам это дискриминационное по сути “определение” не имеет.

Часто смешиваются две различные концепции: индивидуальные языковые права лиц, принадлежащих к меньшинствам, и защита языков, находящихся под угрозой исчезновения. Мы говорили (в частности, в вып.6, 10 и 13) о различных стандартах и документах, связанных с этими вопросами. Противники прав меньшинств часто утверждают: зачем вам права, вашему языку ничему не угрожает! Но – право конкретного индивида на сохранение культурной идентичности и использование родного языка не должно зависеть от того, находится ли его родной язык под угрозой исчезновения. Нередко право использовать языки меньшинств ставят и в зависимость от того, является ли конкретный язык официальным языком ЕС. Но языки ЕС – это лишь языки, используемые во внутреннем делопроизводстве ЕС, различие в правах между конкретными индивидами на этом основании никак нельзя счесть обоснованным.

Совсем лженаучным является миф о якобы “установленных учёными“ критериях “выживания нации“, типа “коренная нация должна составлять не менее 75% населения, иначе вымрет“. Никаких подобных критериев нет ни в академической литературе, ни – тем более – в международном праве.

Излюбленное понятие национал-романтиков – менталитет. В академических, тем более юридических публикациях этот термин не используется. По контексту понятно, что термин интерпретируется в этноцентристском смысле, в духе антропоморфного подхода: этнос определяется как некий “коллективный индивид”, и под менталитетом понимаются его природные, генетически предопределённые особенности, что-то типа “национального духа“ или “генетического кода народа“.

Нередко не вполне корректно интерпретируются некоторые понятия, которые используются в международно-правовых документах. Это касается, в частности, различения между традиционными и “новыми“ меньшинствами, в частности, неких якобы объективных критериев, которые используются для такого различения.

Популярный термин “диаспора“ практически не встречается в современных международно-правовых документах. Хотя он вполне легитимен и достаточно точно определён, его использование в контексте международных стандартов приводит к двусмысленности и неясностям, поэтому лучше от этого воздержаться.

Ещё одно понятие, популярное в контексте политики разнообразия – “позитивная дискриминация“. Некогда его активно использовали, но оно давно устарело, хотя ещё иногда встречается в политическом дискурсе. Что же касается современного правового контекста, то в Америке используют понятие affirmative action, а в Европе – positive measures.